ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ПАХНЕТ ВЕТРОМ
Начало лета в этом году выдалось аномально жарким. Солнце нещадно выжигало едва успевшие набрать силу растения, от чего городские парки становились больше похожими на пустынную равнину, чем на пышущий зеленью оазис среди стекла и бетона. Людей же, не успевших спрятаться в наземный транспорт с открытыми нараспашку окнами или в обдуваемый прохладным потоком давно нечищеного кондиционера офисный зал, солнце не щадило тоже. Они, словно диковинные зверьки, перебегали из тени в тень, а у каждого второго в руках была бутылка с водой. Что ж, хотя бы о том, что в такую жару нужно пить больше жидкости, мы еще помним. Хотя разве есть хоть один шанс забыть об этом, когда бренды неустанно напоминают об этом с каждого встречного рекламного плаката? Даже не знаю, чтобы мы делали без их подсказок о том, как людям надо жить, на чем ездить, куда ходить развлекаться, чем питаться и еще тысячей придуманных маркетологами правил. Наверное, просто были бы собой.

С открытого настежь балкона, вопреки всем моим надеждам, не тянуло свежим ветерком, поэтому в квартире стоял плотный запах большого города. Я лежал на кровати и медленно вдыхал его, пытаясь разобраться, из чего же все-таки он состоит. Привкус бетона, разгоряченного от утренних пробок, чувствовался ярче других. Сюда же примешивался запах выхлопных газов, оставленный в городе тысячами машин. С мусорки у дома постоянно тянуло бытовыми отходами. Казалось бы, что только люди не выбрасывают, пытаясь скрыть все это в непрозрачных черных пакетах...но общий тон этого запаха не менялся годами. Иногда к этому городскому миксу добавлялся запах ментоловых сигарет, которые курила моя соседка снизу. Летом она предпочитала начинать свой день на балконе с чашечки не самого ароматного кофе и первой затяжки после сна. Так что, практически каждое утро, мне в нос ударял этот резкий запах.

Надежду урвать еще хоть полчаса сна в пух и прах разбили гудки машин за окном и протяжный вой сирены скорой помощи. Я нехотя встал с кровати и поплелся в ванную. После нехитрого ритуала я отправился на кухню и, сам того не подозревая, начал создавать свои собственные запахи, которые примешивались к этому типично летнему городскому аромату. Первым делом я поставил вариться кофе. Вот уже пару лет я пользуюсь одной и той же туркой, каждое утро разогревая ее над желто-синими язычками газового пламени. Снаружи она уже слегка закоптилась, но внутри по-прежнему блестела, отполированная сотнями сортов кофе, которые она уже успела повидать на своем веку.

Как только вода начала побулькивать, жадно впитывая аромат молотой арабики, собранной с колумбийских просторов, по кухне разнесся приятный аромат. Я жадно вдыхал его, пытаясь хоть немного перебить оставшийся в воздухе запах ментолового табака, который, словно вор, пробрался в мою квартиру украдкой. Сцедив кофейную гущу, я добавил пару ложек сахара в чашку и сделал первый за этот день глоток. Рецепторы на кончике языка благодарно отозвались на этот привычный вкус, а мозг начал, поскрипывая, медленно просыпаться. Словно древний механизм, который в последнее время забывали тщательно смазывать, и, теперь, при каждом запуске он издает протяжные лязгающие звуки, но упорно крутит свои шестеренки, приводя в движение всю систему.

Да, так я и ощущал себя каждое утро, неспешно делая глоток за глотком. Чувствовал, как открываются глаза, как в голове начинают бегать мысли, как организм становится единым целым и готовится к долгому новому дню.

Чем заняться сегодня я не имел ни малейшего понятия. Казалось бы, вот он, долгожданный выходной. Занимайся всем, что душе угодно. Но никто не говорит что делать в случае, когда особых желаний и каких-то планов нет. Поэтому я продолжал потягивать свежесваренный кофе, глядя на снующие под окнами машины. Сосед выгуливал собак. Вот уже лет пять он, и в летний зной и в дичайший холод, выводит на свежий воздух двух лабрадоров. Судя по всему, были они из одного помета. Уж больно похожи друг на друга были эти игривые негодяи. Молодые, полные сил, они носились наперегонки по скошенному газону, пытаясь увлечь хозяина в свою непонятную игру. Тот тоже был парень не промах. Постоянно приносил с собой разные игрушки, а если забывал, то брал с земли ближайшую палку и устраивал для собак настоящее состязание на скорость. Изо дня в день я наблюдал за ними, смотрел, как лабрадоры превращаются из неуклюжих щенков в мощных собак, и ощущал себя частью их истории. Хотя они и понятия не имели о том, что вот он я, из окна третьего этажа, наблюдаю за ними вот уже который год. Интересно, как пахнут лабрадоры?

Нужно было срочно придумать себе занятие на день. Проводить весь выходной в кровати, совершая набеги на полупустой холодильник мне совсем не хотелось. Чтобы было чем наполнить этот день, сперва нужно выйти из дома. В теории все это, конечно звучит прекрасно. Но вот на деле собраться с духом, натянуть джинсы, свежую футболку и повернуть ключ в двери, которая ведет в большой мир снаружи, гораздо труднее. Я давно уяснил для себя одну простую вещь: первая мысль, желание, интуиция — называйте как хотите — самая верная штука. Так что если, проснувшись утром, я чувствую непреодолимое желание прямо сейчас выйти из дома — я стараюсь ему следовать.

Если бы я увлекался эзотерикой и мистицизмом, то наверняка бы навешал вам сейчас нехилую лапшу на уши о том, что таким образом высшие силы направляют меня на истинный путь, которому я должен непременно слепо следовать. Но как бы не так. Я далек от различного рода убеждений, особенно, религиозных. Во что я действительно верю, так это в эволюцию и интуицию. И, хоть человечество развивалось практически одинаково, по-настоящему хорошей интуицией обладает не так много людей. Не знаю, из их я числа или нет. Я ведь не могу залезть в голову другим и узнать, так же они предчувствуют события как я, или делают это абсолютно на другом, запредельном для меня уровне. Хотя даже задумываясь о таком и размышляя о возможных уровнях интуиции, я одной ногой уже ступаю на шаткое философское плато, выбраться из которого потом будет практически невозможно.

С другой стороны, что отличает человека от животного? Разум. Способность думать в самом глобальном смысле этого слова. Люди — единственный вид на Земле, который знает о своей смертности. Может поэтому мы так боимся всего. Не знай мы, что способны умереть в любую секунду, проживали бы свои жизни совсем иначе.

За этими размышлениями и закончилась моя утренняя чашка кофе. Запахи в квартире перемешались так сильно, что уже нельзя было различить отдельные нотки. Все слилось в единый летний городской смрад, от которого практически невозможно укрыться.
Этот запах преследует меня от самой двери подъезда до выхода из метро возле помпезных врат главного железнодорожного вокзала, откуда я решил сбежать в пригород, подальше от невыносимой городской суеты.
В такие дни я обычно ездил к морю. Благо, добираться до него было не больше двух часов на электричке, которая два раза в день увозила сотни таких же искателей тишины и покоя, как я, на встречу с пронизывающим соленым ветром. Больше всего я любил наведываться к побережью в пасмурные осенние дни. Плотность людей на пляже в такую погоду становилась крайне мала, и я мог спокойно поразмышлять о жизни, не отвлекаясь на возгласы взволнованных мамаш, чьи дети либо по шею зарывались в песок и отчаянно вопили, когда тот попадал им в глаза, либо развлекались тем, что собирали принесенный волнами мусор. В хорошую погоду на пляже довольно часто можно было встретить шумные компании молодежи, которые облюбовали для своих вечных тусовок местечко возле выступающей из моря черной скалы. Они собирались там стайками, пили нелегально купленное пиво под аккомпанемент громкой музыки, доносившейся из портативных колонок. Их звонкий смех изредка долетал и до меня, когда я, примостившись на одном из лысых холмов, переворачивал одну за другой страницы принесенной с собой книги.

Мне нравилось, как пахло то побережье. В дни, когда ветер дул с моря — он приносил с собой едва уловимый запах рыбы и вполне себе явный аромат прибрежных водорослей. Когда погода стояла сухая и жаркая, как сегодня, ветра практически не было. Будто бы он тоже сдавался под натиском рекордных показателей термометра и копил силы для лучших времен.

Ближайшая электричка отходила через 15 минут. Подходя к кассам, я увидел в одной из них знакомую седую голову. Этот опрятный старик запал мне в душу с самого первого раза, как только я его увидел. Несмотря на то, что выглядел он уже весьма почтенно, глаза его были невероятно живыми. С первого взгляда было ясно, что за все прожитые года они ничуть не угасли и были такими же ясными и любознательными, как и в молодости. Первый раз, когда его пронзительные голубые глаза сверкнули на меня поверх деревянной стойки, разделяющей кассы, я даже слегка оторопел. Будто кто-то решил подшутить и нарочно вырезал эти глаза из модного журнала, поместив их в этот типичный городской вокзальный коллаж. Этот паззл отказывался складываться у меня в голове в единую картину, поэтому я ненадолго как бы завис в пространстве. Наверное, со стороны я был похож на недоумка, который внезапно забыл слова, да и вообще, как говорить. Совладав с собой, я наконец-то смог выдавить из пересохшего рта нужное мне направление и время. Старик понимающе кивнул и с энтузиазмом принялся что-то вбивать на компьютере, проверяя, остались ли еще свободные места на ближайшую электричку. Он словно понимал, как мне важно попасть туда именно сейчас. Потому что, найдя свободное место, он, кажется, обрадовался не меньше меня и его глаза, как мне показалось, засветились еще ярче. С тех пор я, собравшись вновь наведаться в гости к соленому ветру, покупаю билеты только в этой кассе. Второй слева. У человека с самым ярким взглядом на этом шумном вокзале. Не знаю, как его зовут, сколько ему лет, где он живет и ждет ли его вечером дома верная спутница-жена, но, если честно, я и не хотел этого знать. Мне достаточно было того, что эти живые глаза на видавшем виды морщинистом лице старика, вселяли в меня особый вид надежды. Надежды на то, что и во мне жизнь еще не угасла. Вот и сегодня, его пронзительный взгляд встретился с моим. Должно быть, он уже запомнил меня, потому что загадочно улыбнулся и, сказав что до отправления моего поезда остается еще пятнадцать минут, а погода сегодня для прогулки на пляже великолепная, начал выписывать билеты, хотя я даже не успел произнести ни слова. Как обычно, я взял билет по маршруту «море-туда-обратно» и отправился на платформу.

Поезда завораживали меня, сколько я себя помню. Особенно те, настоящие старые паровозы, что мне еще удалось застать на своем веку. В каждом вагоне чувствовалась история. Мне нравилось коротать время за размышлениями о том, кто сидел на деревянной кушетке напротив лет эдак тридцать назад. Куда он ехал, что вез с собой в потрепанном кожаном саквояже, примостившемся у него под ногами, и о чем мечтал. Добился ли он в жизни всего, чего хотел, или скоропостижно скончался от опухоли, которую диагностировали слишком поздно? Кто знает. В тех поездах чувствовалась жизнь. Нынешние навевают на меня лишь тоску. Но все же, для редких поездок на море я предпочитал именно их. Это позволяло мне не задумываться о том, где припарковать свою старенькую «Тойоту» возле битком забитого пляжа и, конечно, прихватить пару банок пива в дорогу. То была редкая возможность отвлечься от городской рутины, так что ничего предосудительного в том, чтобы пить в свой выходной я не видел. Когда выдаются такие жаркие дни, как этот и меня заносит на пляж с открытой банкой ледяного пива — я сразу вспоминаю слова своего брата. То было воспоминание из детства, но такое яркое и четкое, что оно встает у меня перед глазами как наяву каждый раз, как только я открываю банку ледяного пива на пляже.

Кажется, мне не было еще и десяти и все лето я проводил с родителями за городом. В тот день брат, что был много старше меня, вызвался взять меня к реке. Это было, конечно, не то море, к которому я так часто наведываюсь сейчас, но тоже вполне себе сносный водоем. С бурлящей водой, прибрежными камнями и песком, все как полагается. Помню, как по дороге мы зашли в магазин, где томились напитки настолько ледяные, что они мгновенно покрывались капельками воды, оказавшись вне холодильника.

Брат брал мне газировку, а себе — ледяное пиво. И мы шли к речке. Там я, обезумевший от счастья, носился по берегу, тыкал палкой в ледяную воду, искал затаившихся рачков под камнями. Словом, развлекался как обычный ребенок. Брат же сидел поодаль и расслабленно наблюдал за мной, потягивая ледяное пиво из бутылки. Он выглядел таким счастливым, но я не мог понять почему. Тогда газировка была моим единственным источником жидкости. Я и подумать не мог, что, спустя столько лет, пойму его. — «Хочешь?», — спросил он, протягивая мне пиво.

Осторожно приблизившись к горлышку бутылки, я скривился от резкого запаха, что резко ударил мне в нос.

— «Фу-уу! Как ты можешь пить эту гадость?» — по-детски наивно возмутился я. — «Нет ничего лучше бутылочки холодного пива в жаркий летний день. Повзрослеешь — поймешь», — только и ответил он.
— «Ага, как же, размечтался. Дурак. Я никогда в жизни не буду пить пиво», — рассмеялся я ему в лицо и убежал прочь, то ли строить крепость из ракушек, то ли гонять уток вдоль кромки воды.

Повзрослев, я понял всю прелесть глотка ледяного пива в невыносимо знойный день. «Да, брат, ты был прав», — хотелось бы сказать мне ему. И вместе посмеяться над этим, вспоминая былые деньки. Жаль, что этому уже никогда не суждено случиться. Цирроз забрал его чуть раньше положенного срока. Прошло уже, наверное, лет семь, и я стал потихоньку забывать все связанное с ним. Но этот случай помню так, словно это было вчера. Стоя там, во время поминальной службы, в моей голове крутилась только одна мысль: «Во всем надо знать меру». С тех пор я, кажется, ни разу не напивался до полусмерти, и всегда вовремя умел сказать «нет». Не знаю, правда, помогает мне в жизни этот принцип или наоборот, лишает меня сотни забавных и невероятных историй, которые могли бы произойти, оставшись я на еще одну пинту, а не уйдя домой, пока веселье еще в самом разгаре. Кто знает.

Судя по рассказам моих друзей, я многое пропускаю. В такие моменты я все время думаю: «Какого черта?». Получается, что мы запоминаем один и тот же вечер абсолютно по-разному. Я помню его довольно обыденным, несколько бокалов в баре, разговоры, приправленные толикой воспоминаний о былом, да и только. Друзья же потом рассказывают мне невероятные истории, которые произошли после моего ухода. Будто все веселье начинается только тогда, когда за мной захлопывается дверь такси, что мчит меня домой. А может, так оно и есть, и это вовсе не случайность, а детально проработанный план. Может, мои друзья воспринимают меня как человека, с которым невозможно веселиться так, как они того бы хотели. Осознавать это довольно паршиво. Поэтому я продолжаю верить в то, что все это — просто дурацкое совпадение и не более.

Задумываясь о разном, я сам не замечаю, как проходит время. Для меня совершенно нормально бывает погрузиться в мысли настолько сильно, чтобы пропустить нужную остановку в метро или очнуться за несколько километров от того места, где я помню себя в последний раз. Уж если что-то захватывает мое сознание — то оно практически вытесняет все остальные мысли. В такие моменты я могу казаться со стороны особо рассеянным и потерянным, а может, даже грустным. Но это все — обманчивое впечатление.
На самом деле я просто застрял где-то глубоко в своих мыслях. Распутываю тугие клубки воспоминаний, аккуратно выуживая оттуда выводы, как нитки из старого свитера.
Электричка тянула меня, и еще с пару десятков пассажиров на юг, к побережью. Утренний час пик, когда пригородные поезда становились похожими на банки с сардинами, уже прошел. В будни эти маршруты добивались до отказа служащими, спешащими из пригорода на работу. Каждый день с понедельника по пятницу, они стабильно заполоняли вагоны. Скорее всего, большинство из них уже знали друг друга в лицо. Еще бы. Успеешь тут познакомиться, когда тащишься минимум час до города, да еще и вечером в обратном направлении. Я бы вряд ли так смог. Жить в пригороде и работать по графику, тратя чертову кучу времени на дорогу. Так и вся жизнь пройдет — в рассматривании мелькающих картинок за окном. Хотя, если задуматься, я трачу на дорогу на работу ничуть не меньше. Разница лишь в том, что эти ребята хотя бы видят каждый день уютные станции небольших поселений, ребятишек, что гоняют овец в поле, и могут немного расслабиться после тяжелого рабочего дня, наблюдая за тем, как течет жизнь за окном. Я же вижу только каменные своды тоннелей из вагона метро. Каждый человек в этой угрюмой толпе сосредоточенно молчит, фокусируясь на поручнях, с головой уходит в книгу, или притворяется спящим, старательно не замечая вновь зашедших женщин в положении, которым явно бы следовало уступить место.

Вот честно, практически каждая поездка на метро, особенно в час пик, заставляет меня все чаще думать о том, чтобы перебраться из этого переполненного города в местечко поспокойнее. Невыносимо спертый запах, что обычно присущ метрополитену в принципе, проникает в мои легкие, становится частью меня и, кажется, я уже никогда не почувствую ничего, кроме этой дикой смеси сырости, пота и чьих-то духов. Но вот объявляют мою станцию. Я выхожу и попадаю в стремительный человеческий поток, что несет меня к выходу. Я даже не сопротивляюсь, потому что вырваться из него практически невозможно. Только оказавшись на свежем воздухе, я могу набрать воздух полной грудью и, наконец-то, отвлечься. Пройдясь немного, я забываю и о тесном вагоне, и о спертом воздухе, что томится под сводами метро, и о своем желании переехать. Удивительная вещь память. По крайней мере, моя. Я с такой легкостью забываю плохие моменты, что, кажется, их и не было вовсе. Предпочитаю оставлять в своих пыльных ящиках подсознания только приятные воспоминания. Места там еще предостаточно.

До побережья оставалось всего пара станций. То ли мое воображение подшучивало надо мной, то ли я правда чувствовал, как воздух в вагоне электрички постепенно меняется. Городской смог, что мы успели подцепить на вокзале, улетучился, уступив место запаху летних полей и цветущему вдоль дороги шиповнику. Я даже мог уловить в воздухе едва слышимые нотки морского ветра. Или, может быть, мне почудилось. Я скучал по побережью. Не был там, кажется, с прошлой осени. Да, точно. Последний раз я сел на эту электричку в ноябре. Дни тогда становились все короче, а туман и мелкая изморось стали привычной нормой. Утро с каждым днем приходило все с большей неохотой, словно потерявший мотивацию офисный сотрудник. На исходе осени тоска может стать невыносимой. И она всегда пахла сыростью. Порой я удивлялся, как быстро с приходом зимы забывается, что еще недавно господствовало жаркое лето, а буквально пару недель назад я распинывал сухие опавшие листья в парке, наслаждаясь последними теплыми деньками на ближайшие полгода. В тот ноябрьский день, наблюдая за редкими выглядывающими из утреннего тумана деревьями, что проносились за окном электрички, я дал себе обещание не поддаваться унынию и не забывать о том, что приближающаяся зима — это всего лишь небольшой отрезок времени, который надо переждать с минимальными потерями.

Мои размышления о зиме были прерваны громким голосом машиниста, объявившего нужную мне станцию. Еще несколько человек зашевелились, готовясь к выходу. Я, конечно, не надеялся, что буду один на один с шумом морских волн в этот жаркий день, но все-таки, почувствовал, как мой рот слегка скривился. Это случилось настолько непроизвольно, что я даже сам слегка удивился. То есть, первая реакция, что выдало мне мое подсознание на возможный факт переполненного пляжа и толпы людей — это отвращение и презрение. Так предсказуемо. Я всегда старался избегать популярных мест, тех, что рекомендовали мне друзья, например. Особенно, когда рекомендаций было слишком уж много. Я не хотел идти туда из принципа и становился предвзятым, не имея даже шанса составить собственное мнение о том или ином месте. А что касается пляжа...С чего вообще я взял, что буду там единственным человеком? Мне бы, конечно, хотелось какого-то уединения, но это было не так уж и важно. Я всегда мог отрешиться от происходящего где угодно, будь то шумная вечеринка или заднее сиденье такси, везущее меня через ночной город. Эта способность неплохо помогала мне в ситуациях, когда нужно было отвлечься. Я словно попадал в какой-то свой мир, от которого у окружающих не было ключей, ведь никакой двери я для них не придумал. Оказавшись там, мне становилось ясно, что любой человек вокруг меня, по сути, тоже находится в своем каком-то вымышленном пространстве и ему нет до меня никакого дела. Так что я могу быть собой. И он тоже может быть собой. Люди в вагоне, спешившие на пляж — такие же, как и я. Им, может быть, тоже нравится думать о прошлом, настоящем и будущем, потягивая ледяное пиво на берегу моря. Я не уникален.

Выплюнув нас на станции, электричка понеслась дальше по привычному маршруту. Интересно, как себя чувствует машинист, вот уже сотню раз видавший одни и те же виды? Не устает ли он от однообразности за окном и не тянет ли его дернуть ручной тормоз где-то в бескрайнем поле, в попытках разрушить годами отлаженную систему? Да кто его знает. Четкое железнодорожное расписание просто не даст ему шанса на подобного рода выкрутасы. Изо дня в день он точно знает где и во сколько окажется, сколько там пробудет и когда настанет время ехать дальше. Никогда не видел машинистов.

Я же, следуя собственному плану, направился прямиком к небольшому магазину все-в-одном, что находился поодаль от станции. Практически на каждой остановке есть такие. Как правило, это не огромные сетевые супермаркеты, которые можно встретить в крупных городах на каждом углу, а небольшие уютные магазинчики, открытые местными. В таких витает особый дух. Чего-то настоящего, живого, хоть и слегка затерянного во времени. Вот и этот магазин был одним из таких. Держал его средних лет мужчина. Иногда я видел, как его дети помогали разгружать ящики с новыми поставками, но, в летние месяца чаще всего их можно было застать на пляже. Они то запускали воздушного змея, то носились друг за другом, визжа и хохоча, а их звонкие голоса отскакивали от блестящих волн и уносились куда-то вдаль, смешиваясь с криками чаек.

Сам же отец коротал свои дни за прилавком и с приветливой улыбкой встречал каждого посетителя, если не был занят распаковкой вновь прибывшего товара. Летом солнечный свет пробивался сквозь большое окно магазина, заливая ближайшие к нему витрины с продуктами и товарами первой, второй и третьей необходимости. Зимой это же самое окно служило чуть ли не единственным источником света на подходе к станции, не считая пары фонарей над главным входом в зал ожидания пассажиров и манило к себе, словно маяк на берегу сурового северного моря. Настоящий маяк, кстати, был неподалеку отсюда. Каких-то минут тридцать пешего ходу по берегу, и можно было оказаться у подножия старенького, но все еще работающего «Высокого прибоя». Так назывался единственный маяк на ближайшие десятки километров в округе.

Зайдя внутрь магазина, я очутился в привычном окружении жвачек, шоколада, леденцов, батареек, игральных карт и прочего хлама, который обычно навален возле касс. Маркетологи не зря окрестили товары в прикассовой зоне «импульсивными покупками». Ты и знать не знал, что тебе нужен лотерейный билет, например, пока не подошел расплачиваться и твой взгляд не упал на этот несчастный кусок бумаги, который может сделать тебя миллионером. Хотя то тут, то там можно услышать невероятные истории о том, как на последние деньги человек купил вот такой билет в надежде на лучшую жизнь и, стерев защитный слой, обнаружил там джек-пот. Даже за вычетом непомерных налогов у него оставалось достаточно, чтобы безбедно прожить остаток жизни. Но не все готовы к такому неожиданному богатству, хотя и непомерно жаждут его. Я слышал, что многие из них так и не нашли достойного применения своему выигрышу, а спустили его подчистую. Кстати, практически каждый из этих счастливчиков потом покупал еще один лотерейный билет в надежде вновь сорвать куш. Признаюсь, я тоже несколько раз поддавался этому ажиотажу вокруг лотерей. Думал «Ну, а чем черт не шутит?». Но максимум, что я обнаруживал в своей скретч-карте — это еще один бесплатный лотерейный билет. А вот следующий был уже без выигрыша. Так что я благодарил продавца и смущенно топал дальше по своим делам, проклиная себя за то, что вновь позволил себе эту слабость.

Лавируя среди полок с чипсами, влажными салфетками и приправами, я направился вглубь магазина, к холодильникам с пивом. Долго я не выбирал, да и особо было не из чего. Прихватив пару баночек привычной марки, что можно найти даже в таком захолустье как это, я направился к кассе. Передо мной в очереди оказалась семейная пара почтенного возраста. Мужчина был одет в простые шорты и льняную рубашку небесно-голубого цвета, а его спутница — в старенькое, но стильное летнее платье и соломенную шляпку с синим платком, из-под которой выглядывал аккуратно собранный пучок серебристых волос. С собой у них была видавшая виды плетеная корзинка для пикника и цветастый плед. Женщина расспрашивала хозяина магазина по ту сторону стойки о безопасности какого-то солнцезащитного крема, что продавался у них, а муж, тем временем, одни за другими примерял солнечные очки, сосредоточенно рассматривая себя в небольшом зеркале, висящем возле кассы. Я невольно умилился. «Здорово, что даже прожив вместе столько лет, люди выбираются куда-то провести время вдвоем, вместо того, чтобы запереться дома в окружении накопленных годами вещей». Я решил не лезть вперед со своими незатейливыми покупками и дать им возможность завершить свои дела в том темпе, который присущ людям их возраста. Мой взгляд снова упал на стройные ряды жвачек, конфет и прочей мелочи. Держи я свой магазин, у меня возле кассы стояли бы книги. Возможно, я бы раздавал их просто так. Мол, «Извините, не могу сейчас разменять вам эту купюру, касса еще совсем пуста, утро, сами понимаете, но не хотите ли взять "Марка Твена" на сдачу? Не по вкусу Джек Лондон? Тогда попробуйте новый роман Мураками. Очень свежий, на той неделе только напечатали».
Пока я размышлял о том, какую пользу приносили бы обществу книги, размещенные возле касс, подошла моя очередь.
— Сегодня прекрасная погода для размышлений на пляже, — подмигнул мне владелец магазина, глядя на мои незамысловатые покупки.
— Что ж, надеюсь на это. Чай не просто так тащился сюда на поезде. В городе слишком душно.
— У нас тут, на окраине хорошо. Пахнет волнами, да полынью, — задумчиво ответил мужчина. — Не пожалеете.

Улыбнувшись, я расплатился мятыми купюрами, что завалялись в кармане. Мы пожелали друг другу хорошего дня, словно старые добрые соседи, и я покинул этот последний оплот цивилизации между станцией и морем.

К пляжу вела узкая тропинка, по обеим сторонам которой росла высокая трава. Она доходила мне почти до плеча и, когда налетал особо сильный порыв ветра, щекотала мне шею. Летом этот путь был похож на какой-то волшебный коридор, зимой же, напротив, производил довольно унылое впечатление. Могучая трава иссыхала, не сумев противится натиску природы, а декабрь заботливо укрывал ее толстым слоем снега, отчего пляж становился похож на диковинную белую холмистую равнину. Но весной, несмотря ни на что, трава вновь оживала, освобождалась из ледяного гнета и, казалось, стремилась к небу с новой силой. С каждым годом, что я приезжал сюда, она становилась все выше и выше. Вот и сегодня, виляя по этой тропинке и успев набрать уже полные ботинки песка, я заметил, что трава доходила мне уже почти до подбородка.

Минут через пять трава стала редеть, а в воздухе вокруг все отчетливее чувствовалась соль. Порывы ветра становились все сильнее. Я уже практически бежал вперед, в ожидании момента, когда сквозь траву начнет проглядывать синяя полоса берега. Долго ждать не пришлось. Мгновение — и я вынырнул из объятий колосящейся зелени прямиком на песчаный пляж.

Народу, насколько я мог прикинуть на первый взгляд, было немного. Точнее, его было меньше, чем я ожидал. В такой погожий летний день, как сегодня, на пляже обычно было не протолкнуться. То тут, то там лежали полотенца, пледы и корзинки для пикника, надувные детские игрушки, велосипеды, хотя какого черта люди тащили их на песчаный пляж для меня всегда оставалось загадкой, солнцезащитные крема и сами тела отдыхающих. При виде такого пляжа первым моим желанием всегда было развернуться и уйти. Нет, глубоко в душе я понимал, что не в праве желать пустынный морской берег для себя одного, но все-таки, где-то внутри теплилась надежда найти такой. Поэтому, когда пляж был переполнен — я просто брел вдоль кромки до места, где мог бы пристроится, не боясь быть обрызганным чьим-то ребенком, который сломя голову несется из воды на берег за очередной порцией мороженного.

Но сегодня, на удивление, было немноголюдно. Я даже слегка растерялся, но быстро взял себя в руки и направился к воде. В кедах уже не было смысла, так что я аккуратно снял их и погрузил ноги в прохладный рыхлый песок. Постояв так с минутку, и дав ступням привыкнуть, я медленно побрел вперед, туда, где плескались о берег волны и откуда тянуло едва слышным запахом водорослей. Пиво в рюкзаке плескалось в ритме моих шагов, чайки то и дело пролетали над головой, а ветер трепал мои волосы, словно вырвавшийся на свободу игривый пес. Я присмотрел себе симпатичный, еще никем не облюбованный холм неподалеку от кромки воды и, расстелив на нем принесенное с собой полотенце, я наконец-то сел и по щиколотку зарылся ногами в песок.

В рюкзаке меня терпеливо дожидалось пиво, правда, успевшее слегка нагреться, пара исписанных ручек и сменные шорты. Черт, я был уверен, что взял с собой книгу. Это ведь был мой изначальный план: приехать к морю, взять баночку-другую и читать под крики чаек, пока солнце не начнет клониться к горизонту. Ума не приложу, как я мог забыть книгу дома. Наверное, я бы мог прогуляться обратно до магазина у железнодорожных путей, только вот там найдется разве что свежая газета, да парочка глянцевых журналов. Ничего из этого читать у меня не было ни малейшего желания, так что я начал просто растерянно глядеть по сторонам, потягивая пиво из жестяной банки.

Кто только не приходит летом на пляж. А вот стойких любителей морского побережья, которые готовы приезжать сюда даже в ноябре, когда горизонт затягивает тучами, а воздух становится полупрозрачным, подернутый мелкой изморосью, не так уж и много. Но я был одним из них. Мне нравилось наблюдать, как осень берет свое и как быстро забываются погожие летние деньки, которым, казалось, не будет конца. Уже начиная с сентября, с пляжа, словно по волшебству пропадают энергичные дети и их вечно обеспокоенные и уставшие матери, а шумные компании подростков по осени перебираются к кому-нибудь под крышу и продолжают воспевать жизнь и молодость уже там. В такое время приходят на побережью самые стойкие или те, кто делает это по привычке. Бегуны продолжают наматывать километры вдоль кромки воды вплоть до самой зимы, да и владельцы собак выпускают порезвиться своих золотистых ретриверов на пляж независимо от сезона.

Сегодня же возле моря кипела жизнь. Я продолжал делать глоток за глотком и размышлять о том, будет ли кто-то из тех людей, что собрались здесь в этот день, возвращаться сюда в промозглом октябре. Мой взгляд зацепился за знакомые очертания вдалеке. Это была пожилая пара, что я встретил в магазине с полчаса назад. Они также, как и я, нашли спокойный островок неподалеку от берега и расстелили свой видавший виды цветастый плед. Мужчина сосредоточено доставал из походной корзинки столовые приборы, пока его спутница наматывала круги вокруг него с кремом от загара в руках.

Банка в руке стала подозрительно легкой. Пригубив еще пару раз я обнаружил, что незаметно для себя опустошил ее и даже слегка захмелел. Пора было немного пройтись, чтобы стряхнуть с себя сонливость, которая всегда накатывает на меня после первых глотков. Я поднялся, отряхнул полотенце и прилипший к ногам песок. Одевать кеды не было никакого смысла, так что я кинул свои нехитрые пожитки в рюкзак, закинув туда же пустую жестянку, и огляделся. Народу на пляже становилось все больше. Тут я вспомнил о маяке, который находился в получасе ходьбы отсюда. Достаточно, чтобы всем этим людям было лень туда идти, но мне это было только на руку. Я не спеша побрел на запад, оставляя позади гул, что создавали посетители пляжа, словно рой взволнованных пчел.

Краем глаза я заметил, что небо слегка потемнело. Оно уже не так ярко отливало бирюзой, а то тут, то там начинали появляться тучки. Не белые невесомые облака, присущие обычно погожему летнему дню, а такие, что намекают о скорой непогоде. Возможно даже, будет дождь. Я, конечно же, не смотрел метеосводку на сегодня, поэтому не мог сказать наверняка. Да и вообще, прогноз погоды — довольно непредсказуемая вещь, на которую никогда нельзя полагаться. Скажем, задумал ты пойти на пляж, но увидел, что обещают дождь, хотя ничего за окном не намекает на это. Но в твою душу тут же закрадываются сомнения. И, в большинстве случаев, ты остаешься дома. А дождя так и не было. Метеорологи ошиблись, а ты упустил прекрасный шанс провести день вне бетонных стен. Ну и кто тут виноват? Хотя, бывает и наоборот. Все слишком непредсказуемо. Для себя я давно сделал вывод, что смотреть прогноз — пустое занятие. Не хочу, чтобы что-то влияло на мои решения и ограничивало свободу какую-никакую, но выбора, будь она неладна.

Стоило отойти от центрального пляжа буквально на полкилометра, как я остался один на один с волнами и чайками. Тем, чьей целью было приобрести мало-мальский загар к концу сезона, да сделать пару снимков на фоне заката, не было смысла удаляться от входа на пляж. Достаточно было пройти пару метров, кинуть полотенце на раскаленный песок и поджариваться под лучами летнего солнца, периодически обновляя крем на нежных кожных покровах. Мне только на руку было то, что на запад от пляжа практически никто никогда не хаживал. Я мог спокойно брести, поглядывая на редкие пучки травы, что пробивались сквозь мелкий песок и пытаться оттянуть тот момент, когда электричка утянет меня обратно в пыльный и душный город.
До моего носа то и дело долетали запахи, каких никогда не найдешь среди стекла и бетона. Можно ли вообще описать словами, как пахнет море?
Вряд ли. Но почувствовав его раз, уже не спутаешь ни с чем. В такой жаркий день, как сегодня, оно пахло спокойным прибоем, молодыми водорослями и немного сардинами. Кажется, я никогда не пробовал сардины, но в моем воображении они пахли именно так. Говорят, бывает так, что рыба, особенно речная, пахнет илом. Получается, что она до хребтовых костей провоняла частью своей экосистемы. Значит мы не особо-то и отличаемся от этих самых рыб, что проживают свою жизнь в пресной воде. Тоже пропитываемся насквозь своим окружением. Хорошо хоть, что мы вольны выбирать его или, по крайней мере, хотим так думать.

Так, размышляя о рыбах, я, незаметно для себя преодолел почти весь путь до маяка. Его верхушка, вынесенная в море, уже виднелась вдалеке. Я видел, как над ним кружили белые чайки, а фонарь поворачивался вдоль своей оси также, как делал это уже десятки лет. Маяк так сильно выделялся на фоне неба, что казалось, будто кто-то нарочно вырезал его из листа белоснежной бумаги и поместил в этот пейзаж. И тут я понял, почему меня так поразил этот контраст: надвигалась гроза и небо уже успело окраситься в тяжелый серо-синий цвет. Меня всегда поражало, как быстро может меняться погода. Как капризный ребенок. То она светится своей очаровательной невинной улыбкой, от которой умиляются все вокруг, то, спустя мгновение, ее лицо искривляет гримаса и вот она уже рыдает навзрыд и кажется, что это никогда не закончится. Но это не так. После дождя всегда будет солнце. Кажется, так говорят. Не кольцо Соломона, конечно, но тоже вполне себе напоминание о том, что все пройдет.

Но сейчас мне нужно было где-то укрыться от надвигающейся грозы. Вариантов у меня, если судить объективно, было всего два. Успеть добраться до маяка до того, как с неба хлынут потоки пресной воды, либо развернуться и переждать дождь на вокзале. На самом деле, был еще и третий вариант: просто остаться там, до куда я успел дойти и расстелить прямо здесь полотенце, открыть последнюю банку пива и смотреть на бушующие волны. Но, раз я вообще пошел в эту сторону, чтобы увидеть маяк, то поворачивать назад уже не было смысла. Так что я наскоро обулся и поспешил в сторону маяка, словно мотылек на ночную лампу.

Чем ближе к берегу подбиралась туча, тем сильнее менялся воздух вокруг. Из раскаленного жарой и пропитанного полынью он превращался в более разряженный и холодный. К тому времени, как я добрался до каменной косы, на конце которой величественно стоял старый маяк, грозовая туча висела уже прямо над моей головой. Усилившийся ветер не на шутку раззадорил море, и теперь волны жадно облизывали прибрежные камни, словно стараясь ухватить меня за лодыжку. Я почувствовал, как на лицо упала первая капля. Она неприятно скатилась по шее куда-то под рубашку, от чего меня невольно передернуло. Камни вокруг стали окрашиваться в крапинку. Пару минут — и они уже будут лосниться от воды, словно бок отборного лосося. Гроза набирала силу. Это уже не было похоже на легкий летний дождь, что проходит спустя каких-то четверть часа. Такие грозы затягиваются на несколько часов. «Кажется, зря я не решил повернуть обратно к станции», — пронеслось у меня в голове, когда особо яркая молния озарила небо. Но делать было нечего — оставалось только найти укрытие здесь и переждать этот неожиданный каприз природы.

До маяка оставалось не больше сотни метров, когда я увидел, как на самой его верхушке что-то блеснуло. К методичному свету фонаря я уже привык, он стал уже частью этого пейзажа, так что мой взгляд зацепился за определенно что-то другое. Воздух вокруг стал плотнее, подернулся дымкой, а видимость и вовсе была никакая. Я буквально мог видеть, как дождь надвигается стеной, окрашивая все вокруг в серый.

«Только бы маяк был открыт. Только бы был открыт», — вертелось у меня в голове, когда я, буквально бегом, стремительно сокращал расстояние между собой и массивной дверью белого исполина, кажущегося сейчас единственным пристанищем на земле. Ко входу вели несколько каменных ступеней, в трещинах которых проросла трава, а над дверью покачивался фонарь, разбуженный сильным ветром. Я в надежде толкнул тяжелую ручку. Та на удивление легко поддалась, и я очутился внутри небольшой комнаты с круглыми стенами и винтовой лестницей, уходящей вверх.

Никогда раньше мне не доводилось бывать внутри маяков, но этот выглядел совсем не так, как я себе представлял. Я думал, что внутри меня встретят обшарпанные стены, видавшая виды железная лестница, да случайно залетевшая сюда чайка. Но вместо этого я увидел вполне себе обычную комнату, словно оказался в каком-то небольшом, но уютном доме. Слева от меня, под ступеньками, уходящими, казалось, в небеса, стоял деревянный стол, заваленный разными чертежами и какими-то приборами. Над столом я заметил массивный шкаф, полный книг. Их было так много, что тем, которые не влезали на полки, пришлось ютится где попало. Так что возле стола высилась пирамида из книг разных мастей. На противоположной стороне круглой комнаты была оборудована небольшая кухня с минимальным набором непритязательных предметов. Там же, рядом с обеденным столом, была небольшая дверь, которая вела, насколько я мог судить, в кладовку с припасами и всем необходимым.

После того, как за мной захлопнулась дверь, я словно очутился в каком-то другом мире. Я даже не сразу обратил внимание, что больше не мокну под дождем. Так и стоял на коврике возле двери, на который стекали капли с промокшей до нитки одежды, прислушиваясь к стихии, что барабанила за этими каменными стенами. Мне ничего не оставалось, как переждать непогоду здесь.

Мои глаза начали привыкать к полумраку, царившему внутри. «Должно быть, здесь и живет смотритель маяка», — подумал я. «Интересно, где он сейчас?». Никогда не задумывался о том, как выглядят смотрители маяков, но воображение рисовало мне нелюдимого старика с густой бородой, который только и знай, что ворчит на облепивших перила чаек.

Я так и продолжал мяться возле двери, потому что ощущение, будто я варварски вломился в чужой дом без спросу, никак меня не покидало. По сути, так оно и было, хотя я оправдывал этот факт абсолютно безвыходным положением. Наверное, даже хорошо, что я не застал хозяина. Та еще была бы история. Ужинаешь, значит, себе, а тут прямо к тебе на порог врывается не пойми кто. Так себе ситуация.

Поняв, что я не могу провести возле входной двери весь день, я начал потихоньку осматриваться. Нащупав выключатель, я щелкнул им, и комната озарилась тусклым светом, еле-еле разгоняющим сырость, витавшую в воздухе. Вообще, пахло тут немного странно. Затхлый воздух отдавал какой-то тоской. Было ощущение, что я буквально могу потрогать его руками — настолько тяжелым и плотным он был. И еще немного пахло рыбой. Первым делом я решил изучить книги, которыми был завален весь стол. Большинство из них были о навигации, каких-то инженерных науках и астрономии. Но и классической литературы тоже хватало. Вперемешку с чертежами на столе были разбросаны диковинные запчасти, паяльные приборы, а чуть поодаль пылилась радиостанция.

Возле плиты стоял чайник. Обычный такой, пузатый металлический, что знаком, пожалуй, каждому. Он был холодный, но полный. Будто спокойно ждал своего часа, когда ему наконец можно будет вдоволь покипеть и заполнить своим свистом все небольшое пространство этой круглой комнаты. Я тянул время, рассматривал предметы, переходя от одного к другому, но, с каждой секундой мне было все тяжелее сопротивляться желанию подняться в темноту, куда вела стальная винтовая лестница по левую руку от меня.

Поднявшись на пролет выше, я оказался в спальне. Нехитрая деревянная кровать была аккуратно застелена, а с другой стороны, возле очередного круглого окна, стоял журнальный стол с керосиновой лампой на нем и кресло-качалка. Я выглянул в окно. Дождь продолжал неистово хлестать по толстым стеклам, а море покрылось барашками, которые превращались в серую пену у берега. Должно быть, смотритель часто коротает вечера здесь, в этом уютном уголке, наблюдая за волнами. Будь я на его месте — так бы и поступил.

Винтовая лестница ползла выше, словно приглашая меня за собой. Аккуратно ступая по железным ступенькам, я начал подниматься на самый верх. Уже на подходе, сначала по моей руке, которой я держался за перила, а затем и по лицу, скользнул луч яркого света. «Вот оно. Наконец-то я увижу святую святых маяка вблизи», — пронеслось у меня в голове. Я напрочь забыл о бушующей за стенами грозе, о том, что одежда на мне стала тяжелее килограмм на пять от пропитавшей ее насквозь воды, что внутри маяка достаточно промозгло, и что мои конечности уже окончательно заледенели. Только подался вперед, буквально перепрыгивая через последние ступеньки. Несколько секунд — и я вынырнул в залитое светом помещение с гигантскими прозрачными окнами. Свет фонаря мгновенно ослепил меня. Вблизи он был такой яркий, словно кто-то собрал все лампочки на планете и разом включил их в сантиметре от моего лица. Я невольно зажмурился. Но даже сквозь закрытые глаза я мог видеть, как крутится фонарь то освещая всего меня, то отворачиваясь, чтобы обернуться вокруг своей оси и снова залить мою вымокшую до нитки фигуру ярким светом.
— Не смотри прямо на него. Так и ослепнуть не ровен час, — вдруг раздался голос где-то неподалеку от меня.
От удивления я резко открыл глаза, но луч света вновь ослепил меня. Глаза начали слезиться, так что я отвернулся к стенке и попытался проморгаться.

— Кто вы?, — крикнул я куда-то за свое плечо, все еще пытаясь избавиться от ярких вспышек в глазах и различить перед собой хоть что-нибудь.
— Я-то, парень, живу на этом маяке, а тебя какая нелегкая сюда занесла?, — продолжал голос. Насколько я мог судить, принадлежал он мужчине средних лет. Тон его был уверенный и спокойный. Мне даже показалось, что от него веет каким-то суровым теплом. По крайней мере, в его тоне не было ни капельки враждебности. Скорее, просто заинтересованность.
— Бродил тут неподалеку и решил укрыться от дождя. Вы уж извините, что ворвался.
— Да видел я тебя. Я как раз тут проверял все, наверху, как увидел, как ты бежал сломя голову от грозы прямиком к маяку.
— Не то чтобы бежал, — смутился я. — Просто не хотелось промокнуть до нитки, вот и ускорил шаг.

«Значит, мне не показалось, что я что-то увидел по дороге сюда», — подумал я. «Наверное, блеснули окна, когда он закрывал их, чтобы дождь не попал внутрь».

— Ну, чего стоишь, давай вниз хоть спустимся, чайник поставлю, а то неровен час и ослепнешь.

Я согласился и начал спускаться по винтовой лестнице практически на ощупь, потому что в моих глазах все еще скакали зайчики от слепящего света фонаря. Только дойдя до первых ступенек, я смог нормально осмотреться и прошел вперед, к столу, уступая место человеку, спускающемуся за мной. Мое зрение уже успело прийти в норму и в слабом свете я увидел своего спутника.

Смотритель маяка оказался совсем не таким, как я представлял себе раньше. То был крепкий суровый мужчина с короткой стрижкой и ярко-голубыми глазами. На вид ему было слегка за сорок, лицо покрылось щетиной, а под рубашкой при каждом движении играли мускулы. На нем были плотные брезентовые штаны темно-зеленого цвета и высокие ботинки, несмотря на жаркую погоду, что стояла всю неделю до этой неожиданной грозы.

Он жестом указал мне на стул, а сам принялся хлопотать в другом углу кухни, ловко водружая чайник на плиту и доставая чашки.

— Кофе закончилось, но есть чай, — бросил он в мою сторону.
— Пойдет. Главное, чтобы погорячее, — ответил я, примостившись на деревянном стуле.

Он зажег горелку, и в комнате сразу стало как-то уютнее. Даже, казалось, затхлый воздух немного развеялся.

— Как долго вы здесь?, — решился я начать разговор.
— Да уже почти сезон. Хотя время тут тянется по-другому.
— Долго. Не одиноко тут одному?
— Так я не один, — усмехнулся он в ответ. — Видал, сколько чаек кружат вокруг?
— И то верно, — задумчиво произнес я в ответ.

Пронзительный свисток пузатого чайника наполнил комнату. Смотритель маяка снял его с огня и аккуратно разлил по кружкам кипяток, бросив в каждую по пакетику черного чая.

— Не индийский, конечно, но пойдет, — как-то со смущением сказал он.
— Как по мне, так они все одинаковы, — ответил я, осторожно отхлебнув из кружки. — Горячий и ладно.
— Э, нет, дружок. Те, кто так говорит — настоящий не пробовали.
— А вы будто пробовали?
— Конечно. Помню, везли как-то груз прямиком из Индии. Полный трюм чая, да такого, что пахнет, не совру, за версту. Такого чая я не пивал ни до ни после.
— Так значит, вы, моряк?, — спросил я, почему-то не сомневаясь в этом ни разу, с тех пор, как увидел его.
— Когда-то был, да. С юности подряжался то в одно плавание, то в другое. Бывало и по нескольку месяцев на сушу не ступал. Хорошее было время, — ответил Смотритель маяка, рассеянно глядя куда-то в сторону.

На секунду мне почудилось, что в его глазах промелькнули былые деньки, тоску по которым невозможно было разогнать, даже спустя столько лет. «Вот кто, наверное, пропах всеми морскими ветрами насквозь», — пронеслось у меня в голове. Такого если встретишь в городе, то сразу поймешь, что от него веет свободой.

— Давно стали Смотрителем?
— Не помню, парень. Лет восемь поди уже, а то и девять. Куда еще податься моряку, который тоскует по морю? А тут и чаек в избытке, и прибой пахнет солью. Лучше места для себя так и не смог придумать. Вот и подрядился сюда на работу. Слежу за тем, чтобы фонарь работал исправно, да книги читаю. Пишу кой-чего, но это так, редко. Знаешь, когда вода в лодке наберется — ее обязательно надо за борт вычерпать, чтобы не потонуть к чертям собачьим. Так и с мыслями. Вот выплесну все на бумагу и легче становится.
— Красиво сказано, — подметил я.
— Да тут не в красоте дело, а в необходимости. Просто чувствую, что надо так сделать. И делаю, как умею, не задумываясь о том, красиво там оно выходит или нет. Не знаю как по-другому объяснить.
— Да и не надо.

Мы продолжали прихлебывать горячий чай из кружек, а дождь, тем временем, все еще хлестал по окнам.

— Промок?, — спросил он меня.
— Есть немного, — усмехнулся я, глядя, как вода, стекшая с моих шорт, образовала под стулом небольшую лужу.
— Давай печку хоть включу. Всяко приятнее будет, — сказал Смотритель, вставая со стула.

Он открыл дверь каморки, находившейся рядом с кухней, и достал оттуда переносной обогреватель и генератор.

— Вот, так уже и гроза не страшна, верно?, — пробормотал он, подвигая печку к столу, за которым мы сидели.

И верно, стоило только обогревателю разогреться, так вся сырость и вовсе ушла из комнаты, словно ее и не было никогда.

— А ты чем занимаешься, когда не врываешься в чужие маяки?, — спросил меня Смотритель, подставляя руки теплу.
— Всем понемногу и ничем в целом — неожиданно честно для себя ответил я. Кажется, до этого я не мог признаться даже самому себе в том, что так и не сделал ничего значимого к своим годам, а продолжал сомнительное дело, которое для общего удобства я окрестил как «поиски себя».
— Ты давай, завязывай с этим, — как-то сурово сказал он. — Не дело это, чтобы у человека не было цели.

Я молчал и продолжал прихлебывать чай из кружки.

— Молодой еще парень, вижу, что не глупый. Запутался будто, словно компас потерял. Мечешься, как тунец в море, а в какую сторону плыть не знаешь. Все у тебя будет. Руки не опускай, главное, и слушай себя.

Я поднял глаза и встретился с его пронзительным взглядом, смотрящим будто в самую душу. И поверил ему на слово. Поверил Смотрителю маяка, которого я знал не дольше часа. Внутри разлилось какое-то доселе неведомое тепло. Ни от чая, ни от расшалившегося обогревателя. Нет. То было особое тепло. Которое дарит надежду даже тем, кто, кажется, заблудился во тьме. Словно маяк, на свет которого ты идешь, даже если вокруг не видно ни черта.

Мы продолжали греть ноги и слушать бушующую стихию за окном. Разговаривали о дальних странах, о приключениях, о животных и о людях. Я рассказывал ему как живется в городе, а он мне о том, каково это выходить в море не зная, с чем тебе придется столкнуться.

Просидели мы, кажется, так целую вечность. Постепенно ветер за окном стих, дождь так и вовсе перестал барабанить в окна, а небо посветлело. Только капли, оставшиеся на толстом стекле напоминали о том, что недавно была гроза. Моя одежда высохла, а в серебристом чайнике закончилась вода.

Смотритель предложил мне подняться на верх маяка. Мы вновь преодолели весь путь по стальной лестнице и оказались возле фонаря. Прикрывая глаза от яркого света, мы вышли на небольшой настил, что кольцом огибал рубку маяка. Деревянные балки были скользкими от недавнего дождя, так что приходилось ступать очень осторожно, держась руками за невысокие мокрые поручни.

Я никогда не видел такого моря, как в тот раз. Сверху оно казалось бескрайним полотном первобытной мощи, которую не в силах ни понять, ни обуздать человек. Чайки летали на расстоянии буквально вытянутой руки, а ветер дул с такой силой, что у меня перехватило дыхание. А может быть, ком в горле застрял от невиданного пейзажа. Не знаю. Но именно там, на верхушке маяка я понял, почему люди тоскуют по морю и никогда не возвращаются из него прежними.
Время словно застыло. Не знаю, сколько мы простояли там, вглядываясь в бесконечную синюю даль. Я молчал. Смотритель маяка тоже не произносил ни слова.
Только когда солнце начало клониться к горизонту, а небо окрашиваться в алый, я понял, что если не уйду сейчас, то пропущу последний поезд до города. Я кинул последний взгляд на бушующее подо мною море, и мы спустились вниз. Когда я подхватил с пола рюкзак, в нем что-то звякнуло.

— Ах да, у меня тут осталась последняя банка пива, которую я так и не успел открыть. Возьмите ее, пожалуйста. Это самое малое, что я могу вам дать, чтобы отблагодарить за то, что пустили меня к себе в грозу, — смущенно произнес я, протягивая Смотрителю уже чуть помятую жестянку. — Я видел у вас кресло на втором ярусе. Наверное, здорово сидеть там и потягивать что-то горячительное. Думаю, что оно хоть мало-мальски скрасит ваш вечер.
— А за это спасибо, парень, — улыбнулся Смотритель. — Мои запасы уже кончились, а выбраться в город я собирался только через пару дней, так что это будет как раз кстати.
— Что ж, всего хорошего, — сказал я. — Берегите себя.
— И тебе не болеть, парень, — Подмигнул он мне. — Окажешься снова в этих краях — заглядывай. Я буду здесь до ноября.

Тяжелая массивная дверь закрылась за мной и я снова оказался снаружи. Песок вокруг был мокрый от дождя, а камни предательски скользили под ногами. Я торопливым шагом направился в сторону станции. Мир вокруг казался мне абсолютно другим, но я понимал, что пейзаж за эти несколько часов не изменился ни капельки. Изменился я сам.

Поезд уже готовился к отбытию, когда я наконец-таки добрался до перрона. Станционные рабочие напоследок стучали по колесам, проверяя их целостность, а металлический голос из динамиков объявлял, что поезд скоро отправляется.

Только тогда, когда проводник проверил мой билет, а сам я занял место на деревянной скамейке возле окна, то понял, что так и не узнал имя Смотрителя маяка. Может, оно и к лучшему. В моей памяти он навсегда останется Человеком, который пахнет ветром.