ВОЗДУШНАЯ ТЮРЬМА
Я выглянул в иллюминатор: туман клочками лежал на земле. То тут, то там, плотные белые сгустки окутывали дома, деревья и реку, что проходила поодаль поселка, мимо которого пролетал наш самолет. Словно какой-то непослушный ребенок разбросал по всей низине сахарную вату. Стояла первая неделя сентября. Уже похолодало достаточно, чтобы погода начала показывать свою унылую осеннюю натуру. Еще несколько недель, и лужицы утром будут подергиваться тонкой коркой льда.

Из-за этого чертового тумана мы вот уже минут сорок кружили неподалеку от города, ожидая разрешения на посадку. Делать ничего не оставалось, кроме как пялиться в окно и с тоской наблюдать, как внизу уже раз в шестой проносится одно и то же озеро, больше напоминающее загнивающее болото. Я пытался прикинуть, далеко ли мы находимся от аэропорта, но понятия не имел, как называется блюдце воды под брюхом самолета. Хотя вряд ли бы мне что-то это дало. Мои познания в географии региона, из которого я уехал вот уже без малого лет десять назад, были достаточно скудны. Мало того, я даже не знал в какой стороне находился сам город. Плотный туман настолько низко опустился на землю, что было сложно разобрать хоть что-то, хотя солнце уже стояло довольно высоко над горизонтом. А может быть, это просто мы были ближе к солнцу.

При каждом повороте самолета и захода на очередной круг оно отражалось от крыла и заставляло меня невольно жмуриться. Туман по-прежнему не хотел уступать. Поворот, солнце, и снова поворот. Мы медленно описывали большую петлю в воздухе по одному и тому же маршруту. Где-то на девятом заходе на разворот я бросил затею считать их и, слегка поерзав в жестком кресле, принялся бесцельно озираться по сторонам.

На удивление, в салоне было относительно спокойно. Никто не закатывал истерик и не спрашивал в сотый раз у стюардессы, сколько нам еще осталось лететь. Только ребенок в одном из последних рядов заходился истошным плачем. Но царившее на первый взгляд всеобщее спокойствие оказалось ложным. Знаете, как если тщательно присмотреться к чему-то, то увидишь, что на самом деле все обстоит совсем по-другому. Так и с теми людьми в самолете, с которыми мы вынужденно оказались запертыми в тесном пространстве на высоте 4 000 метров дольше, чем полагается. У пассажиров потихоньку начинали сдавать нервы. В целом они вели себя спокойно, но вот мелкие детали явно указывали на повышенный уровень общего стресса.

Мужчина в соседнем кресле неторопливо постукивал пальцами по стеклу своих оригинальных, на первый взгляд, Cartier, даже не смотря на время. Женщина через ряд от меня то и дело доставала один за другим журналы из кармана впереди стоящего сиденья. Пролистав глянцевые страницы с рекламой товаров на борту и статьями о путешествиях, она рассеянно убирала их обратно в карман и, спустя пять минут, доставала снова. Девушка, возраст которой было сложно определить, так как я видел только ее затылок и копну густых волос, то и дело перевязывала их резинкой и распускала вновь. Я же переключал одну за другой песни в почти севшем плеере и считал дома внизу. Все мы оказались абсолютно беспомощны в этой ситуации. Никто, ни пассажиры, ни бортпроводники, ни даже главный пилот не могли повлиять на погоду. Просто плыли в одной воздушной лодке, что никак не может разглядеть посадочную полосу в чертовом сентябрьском тумане.

Решив, что переживать по поводу того, через сколько же шасси наконец-таки коснется земли — бессмысленно, я откинулся в кресле и, закрыв глаза, принялся вспоминать все события тех десяти лет, что меня не было на родной земле. Уехать из провинции я решил сразу, как только моя нога переступила порог университета. Как сейчас помню, что лестница на входе была сделана из потускневшего мрамора. Сколько лет назад ее построили — не знаю, но к тому времени, как я был зачислен на первый курс, твердая порода уже изрядно просела под миллиардами подошв, что топтали ее из года в год.

Учебное заведение, в котором я провел следующие четыре года, считалось одним из лучших во всей округе. Еще во времена старшей школы к нам в класс то и дело приходили бывшие выпускники того ВУЗа, один успешнее другого, и делились теплыми воспоминаниями о деньках, проведенных в стенах с мраморной лестницей. Правда, чем они занимались после выпуска, было не совсем понятно. Зато все как один носили костюм «успешного человека». Я говорю не только о хорошо сшитом и подогнанном до миллиметра пиджаке и отпаренных до стрелок брюках, а об образе в целом. Гладко выбритые молодые мужчины наперебой рассказывали о своих успехах: один из них развивал строительство где-то на севере, другой — переехал в город побольше и открыл там свою юридическую фирму. Женщины же, которых была примерно треть от всех университетских агитаторов, поражали белизной своих блузок и идеально ровных зубов. Они тоже делились своими секретами успеха. Одна из них воспитывала близнецов и параллельно управляла десятком подчиненных в какой-то фирме, занимающейся поставками леса в Китай. Другая — была успешным риэлтором и все время носила с собой кипу каких-то листовок с проектами домов для таких же успешных людей.

Помню, как мои однокашники с завистью в глазах смотрели и на белоснежные улыбки дам, и на явно недешевые запонки на рукавах мужчин. Меня же начинало немного подташнивать каждый раз, как только эти ходячие стереотипы заваливались к нам в класс посреди урока. Я представлял свою жизнь другой и не грезил ни о квартире, ни о машине последней модели. Но еще тогда я понял, что навязывать другим свою точку зрения — абсолютно невыгодное занятие. На это уходило слишком много ресурсов и не имело никакого смысла. Все равно все оставались при своем мнении. Так до меня дошло, что иметь дело нужно только с теми, кто эту твою самую точку зрения разделяет. С кем сходятся мысли и планы на будущее. Это касалось как друзей, так и потенциальных романтических отношений. С первыми можно хорошо проводить время не опасаясь быть собой, а со вторыми — свернуть горы и прожить счастливую жизнь. Быть в ладах со своими мыслями и честным по отношению к другим означало для меня адекватное восприятие реальности и нормальную жизнь в масштабном ее понимании.

Не скажу, что я, как и 90% моих одногодок, поступил в университет из-за тех людей, пропагандирующих успешный образ жизни. Скорее, я пошел туда только потому, что родителям в то время нужна была помощь. Да и грант, полностью покрывающий обучение, был не самым последним фактором. Так я и загремел на четыре года в здание с мраморными ступеньками на входе по направлению «Архитектура». По крайней мере, так было указано в моем выпускном дипломе. Я действительно интересовался этой темой, так что учеба не была мне в тягость. Мне нравилось гулять по улицам и пристально рассматривать как новые, так и старые постройки, подмечать то, что не видно невооруженным глазом.

Вот, бывает, смотрят люди на здание и говорят, мол, «Красиво!». И все на этом. Ну может, щелкнут его на память ручной мыльницей или камерой. А только отвернутся — так уже и не вспомнят, что за здание такое было. Меня же, сколько себя помню, завораживал город. Я был влюблен в мощеные мостовые, изгибы крыш, резные ставни, строгие мосты, муралы на стенах, кованые железные фонари, да и просто в особый дух, что царит в каждом конкретном месте. Вдохновлялся и бетонными фасадами с полотнами стекол, и невысокими яркими домами с нарядными эркерами. Да что там, иногда я приходил в восторг даже от особо живописных подтеков на стенах или благородного вида мха на потемневших от времени каменных плитах.

Смотрели другие люди на города так же, как и я? Без понятия, если честно. Не могу же я залезть к ним в голову, чтобы понять, одинаково ли мы восхищаемся тем, что видим. Но, все-таки думаю, что землю топтало немало таких же романтиков. Иначе откуда взяться такой красоты зданиям по всему миру? Не меньше, чем разглядывать какой-то дом снаружи, мне нравилось изучать его изнутри. Всегда хотелось знать, что скрывается за очередным фасадом. Не только домов, но и людей.

Скорее всего, именно моя любовь к пристальному изучению чего бы то ни было, сделала меня тем, кто я есть. Иногда думаю, что являюсь узником собственных взглядов. Как сказал мне один знакомый психолог: «Ты заперся внутри себя, а ключ добровольно выкинул в окно». Что ж, пожалуй, так и есть. Где-то там, наверху, в круглом окошке с ржавой решеткой — другой мир, а я сижу на сыром полу своей колодцеобразной камеры и даже не мечтаю когда-либо выйти на свободу.

У меня сдавило виски. Я слегка приоткрыл правый глаз, чтобы оценить обстановку за замерзшим окном иллюминатора. Изменений не наблюдалось. Все те же дома внизу, все то же зеленоватое озеро, все тот же отблеск солнца в обшивке крыла при заходе самолета на очередной разворот.

Я и еще плюс-минус сто пятьдесят пассажиров оказались невольными узниками тюрьмы эконом-класса на высоте 4000 метров. Стюардессы, раздававшие прохладительные напитки, улыбались и всем своим видом старались не подавать никаких признаков беспокойства. Как чувствовали себя привилегированные пассажиры в бизнес-классе в носу самолета, чей отсек был отделен от нашего плотной шторкой, я не знал. Но уверен, что ожидать посадки в мягком кресле гораздо комфортнее, чем на обитом тканью жестком стуле, которые авиакомпании именуют «местом эконом-класса».

К этому времени наш прилет задерживался уже на два с лишним часа. Никакой возможности предупредить родных об этом не было ни у кого. Планы всех людей на этот день резко поменялись благодаря непогоде. Поэтому нам всем ничего не оставалось, кроме как развлекать себя самостоятельно. Ребенок на задних рядах то умолкал, то снова заливался истошным криком. Правда, никто уже не обращал на это особого внимания. Мол, пусть вопит сколько влезет, главное, чтобы мы уже скорее пошли на посадку.

Там, внизу, в сентябрьском тумане меня никто не ждал. Хотя бы об этом я мог не беспокоиться. Если подумать, то я вполне мог бы позвонить перед вылетом одному из своих приятелей, что застряли в нашем небольшом городке и попросить встретить меня с самолета. Мы бы радостно обменялись рукопожатиями при встрече. Кто знает, может даже обнялись бы по старой памяти. Обменялись бы парой вежливых фраз. Он спросил бы, вкусной ли была еда в самолете, я бы ответил, что, наверное, в тюрьме и то кормят получше. Мы бы посмеялись и сели в, не успевшую подернуться росой из-за осеннего холода, машину, которую он оставил на стоянке неподалеку.

Если бы не включенное радио, с которого диктор утренних новостей бодрым голосом вещал о важных, по мнению редакции событиях, то мы бы наверное ехали в полной тишине, думая каждый о своем. Я бы с тоской смотрел на проплывающие мимо редкие деревья и смог над городом вдалеке, а мой приятель сосредоточенно вел бы машину, вцепившись в руль так, словно мы едем по особо опасному горному серпантину, хотя на пути не было бы ни одного встречного авто.

Поэтому я не очень люблю встречаться со старыми знакомыми. В какой-то момент в прошлом нам было весело вместе. Мы шутили, смеялись, выпивали, но ничего больше нас не связывало. Не знаю, как они относились ко мне, но у меня в те времена не было к ним особой привязанности. Да и сейчас особо ничего не поменялось. Я держу людей на расстоянии, показываю им ровно столько себя, сколько нужно в каждый конкретный момент и стараюсь не переступать через эту черту, которую провел где-то у себя в голове. Так, большинство людей на моем пути были теми, с кем можно убить пару часов свободного времени, не особо напрягая при этом голову. Жалею ли я о потраченных часах, проведенных за проматыванием жизни? Возможно. Я сам часто задаюсь этим вопросом.

Бывает, я стараюсь убедить себя, что это может пойти на пользу. Знаете, выгодные знакомства, новые впечатления и оттягивание ноющего чувства одиночества хоть ненадолго. Бывают дни, когда я готов забыть о предубеждениях и поддаться всеобщему незатейливому веселью. Сперва это работает, но в итоге моя натура всегда побеждает. Друзья говорят, что момент, когда я перестаю притворяться и позволяю мыслям захватить мой разум, всегда четко прослеживается на моем лице. Да, у меня есть друзья. Не то чтобы много, но мне хватает. Для меня они — не просто люди из записной книжки, с кем можно скоротать вечерок в баре, а те, с кем нас связывает невидимая нить, сотканная из доверия, поддержки и понимания.

Мы можем не разговаривать и не видеться месяцами, но, встретившись вновь, не будем испытывать того неловкого молчания, которое обычно застигает с малознакомыми приятелями. Иногда вспоминаю свои школьные и университетские года. Я был обычным подростком со всеми прелестями, присущими еще не сформировавшимся людям этого возраста. Я хотел быть особенным, хотел выделяться, искал приключений даже там, где их и быть-то по сути не могло. Постоянно попадал в неприятности и редко ночевал дома. В те времена я называл чуть ли не каждого встречного своим другом и гордился тем, что у меня много приятелей. Список, конечно, не вел, но исчислялись они десятками. Все они теперь растворились в бурном течении жизни.

Иногда мне приходит весточка-другая о том, что происходит сейчас со всеми этими людьми из моего прошлого. Чем они занимаются, какой дорогой пошли дальше. Самое забавное, что иногда я даже не могу вспомнить лица тех, о ком идет речь. Они все словно перемешались и расплылись, как засвеченная фотография. Какие-то обрывки воспоминаний, может быть, еще сохранились, но их лица я вижу уже не так четко. Словно в тумане. Прямо как в том, что лег подремать над аэропортом и никак не хотел просыпаться, чтобы пилот смог выпустить шасси над взлетно-посадочной полосой.

Говорят, что если долго всматриваться в бездну — она начнет всматриваться в тебя. О, это чувство мне было хорошо знакомо. Не знаю, что другие зовут бездной, но я представлял ее вязкой темнотой, которую видел, уходя в глубины своего сознания долгими одинокими вечерами.
Я закрывал глаза и пытался плыть в этой фиолетово-черной субстанции, среди разных медузообразных мыслей и островков воспоминаний, уворачиваясь от хищных страхов, что так и норовили утащить меня на глубину. Туда, куда не проникает ни единый лучик здравомыслия.
Я опускался все ниже, пытаясь разобрать, что же там, внизу. Но у этой темноты не было дна, так что задача была не из легких. Погружаться надолго в себя я боялся. Сначала это было что-то вроде первой пробы, когда ты только одним пальцем прикасаешься к воде, чтобы понять, нормальной ли она температуры для купания или нет. В моей бездне всегда было невыносимо холодно. Но с каждым разом я шел дальше. Заставлял себя раздеваться догола и нырять с головой в мысленные штормовые волны. Там, вдалеке от окружающего мира, я чувствовал, что начинаю становиться собой. Я задавал вопросы, тщательно искал ответы, но на тысячи раковин попадалась лишь одна жемчужина.

После многих лет практики я научился получать удовольствие от этого процесса. Я больше не боялся подойти к обрыву этой черной дыры своего подсознания и, слегка оттолкнувшись от испещренных сомнениями границ этой пропасти, прыгнуть вниз. Мое тело, а, точнее сказать, дух, принимал невиданные формы. То сжимался до молекулы, то растягивался до бесконечности, занимая собой почти все пространство бездны. Я распутывал клубки своих воспоминаний и смотрел на свои прошлые поступки со стороны. Как дотошный палеонтолог изучает останки окаменелостей, так и я пытался очистить от песка времени важные детали и собрать их воедино, чтобы больше узнать о самом себе. Я был готов к тому, что правда окажется нелицеприятной. Что многое из того, что я делал или кем себя считал — было ложным. Поэтому каждый раз я погружался все глубже и глубже, туда, где прячутся мои самые мерзкие страхи, на самый низ этой пропасти.

Если подумать, то слово «бездна» произошло от слияния двух других — «без дна». То есть, что-то бесконечно глубокое и непостижимое. Люди, жившие до нас, не стали особо забивать голову, выдумывая новое слово, а просто соединили два других, максимально просто описывающих это явление. Да и куда им было заморачиваться — у них своих проблем хватало: то междоусобица, то неурожай.

Со словами всегда так. Иногда на меня нисходят такие элементарные озарения, что просто диву даешься, как я не замечал этой элегантной простоты раньше. Такая же история, помню, была с шахматами. Чтобы победить нужно поставить противнику по доске шах и мат. Соединили эти два слова — вот и получилось название игры. Когда первый раз это осознал, то сидел минут десять как парализованный и все удивлялся, как не догадался до этого раньше. Все просто, если задуматься о природе происхождения чего-либо и разложить понятие на элементарные частицы.

Этот навык сослужил мне в жизни неплохую службу. По своей природе я был человеком довольно вспыльчивым, но в тоже время отходчивым. Копить обиды годами было не по мне. Я давно понял, что стоит только взглянуть на ситуацию под другим углом, препарировать ее острым скальпелем разумного подхода и рассмотреть детали вблизи, то все становилось понятно. И причины ссоры, и почему все произошло так, как произошло. Жаль, что объяснять свою теорию другим у меня выходило довольно скверно. Красноречие никогда не было моей сильной стороной. У себя в голове я мог часами прокручивать фразы, которые намеревался сказать. Я буквально видел их выжженными на подкорке, но когда дело доходило до разговора — почти всегда булькал что-то невнятное, мало похожее на то, что должен был произнести на самом деле.

Пока я размышлял о своем нелепом навыке межличностного общения, стюардессы начали предлагать пассажирам очередную порцию холодных сэндвичей. Тех, в которых два куска толстенного хлеба, разделенные тонкими слайсами ветчины и сыра, составляют 99% от всего объема закуски. Говорят, что на высоте полета в десять тысяч метров вкусовые ощущения человека меняются. Не знаю, как это влияет на составление меню на рейсах, но еда на борту действительно казалась другой. Привычные блюда ощущались во рту по-другому. Клянусь, иногда я с удовольствием уплетал в самолете то, к чему бы вряд ли притронулся в обычной ситуации. В иной же раз еда казалась мне какой-то резиновой. Правда, мне ни разу не доводилось пробовать бортовую еду на земле, чтобы убедиться в разнице на личном опыте. Поэтому, ничего не оставалось, кроме как безропотно принять этот факт об изменении вкусовых ощущений на высоте.

Я вежливо отказался от еды и решил пройтись в хвост самолета до уборной. Пассажиры вокруг были заняты поглощением сэндвичей, запивая их безвкусным чаем, так что очереди в туалет не было. Кабинки в самолетах всегда были неудобными. Даже мне, с моими довольно средними пропорциями, было тесно и как-то уж совсем неуютно. По возможности я старался избегать посещения этой части самолета, но сейчас мне просто необходимо было пройтись, а бродить просто так вдоль рядов, как это делали некоторые пассажиры, совсем не хотелось. Закрыв за собой дверь кабинки, я нажал на кран и принялся умывать лицо прохладной водой. Этот простой ритуал всегда возвращал мое сознание в нужное русло и, даже как-то успокаивал. Я уставился в зеркало, протирая влажное лицо одноразовой бумажной салфеткой. Не знаю, на что я надеялся, подымая глаза от умывальника, но в отражении я увидел всего лишь самого себя. Только щеки были слегка раскрасневшимися от спертого воздуха, а губы — сухими от недостатка жидкости.

«И как только у проводниц и пилотов получается выглядеть так свежо во время перелетов?» — подумал я. Наверное, это все дело привычки. Человек, как и любое другое животное, по природе своей может адаптироваться к чему угодно. Народы, живущие на севере, легче переносят холод, потому что их предки веками привыкали к суровым погодным условиям. Те же, кому довелось родиться под палящим весь год солнцем — имеют темную кожу, благодаря которой они легче переносят жару.

Пора было возвращаться обратно на место. Я потянул дверную защелку двери уборной вправо, но та никак не поддавалась. Черт. Не хватало только застрять в этой пластиковой каморке на высоте в несколько километров над землей. Я и раньше-то был не в восторге от замкнутых помещений, а сейчас и вовсе держался из последних сил, чтобы не поддаться накатывающей холодной волной панике. В голове разом пролетали сотни мыслей. Вот я уже представлял, как наш самолет начинает приземляться. Шум двигателей, конечно же, заглушит мои вопли, а при посадке меня резко швырнет на отвратительно бежевого цвета умывальник, а макушка оставит трещину на грязном зеркале. Эта картинка в голове казалась настолько реальной, что я буквально ощутил и этот удар, и то, как теряю сознание на полу этой крошечной пластиковой камеры. К горлу начала подступать тошнота. Проверяют ли они уборные после посадки? Да наверняка должны.

Щеколда никак не хотела поддаваться моим уже изрядно окоченевшим от страха пальцам. Самолет тряхнуло. Я почти потерял равновесие, но в последний момент успел ухватиться за поручень на стене. Так вот зачем они здесь.

Я глубоко вздохнул и сосчитал от десяти до одного. Об этом приеме я прочитал в каком-то журнале. Одном из тех, что обычно лежат на столиках в каком-нибудь отеле, чтобы гости могли себя хоть чем-то развлечь, пока ждут ключи от своего номера. Помню, как, увидев этот совет, усмехнулся. Неужели простой счет может помочь успокоиться? Но в моменты паники и отчаяния человеку может сгодиться что угодно. Будь то дурацкие советы из прошлогоднего журнала или молитвы всем известным богам. Открыв глаза, я решил действовать не спеша. Снова умыл лицо прохладной водой и еще пару раз глубоко вдохнул. Одной рукой я потянул на себя дверь, другой — сдвинул щеколду вправо. На этот раз та поддалась на удивление легко. Будто и не застревала вовсе. Я толкнул дверь вперед и, наконец-то, вывалился из этой пластикой тюрьмы прямо в проход.

«У вас щеколда в туалете застревает», — сказал я проходившей мимо стюардессе. Та пожала плечами: «Ну да, бывает иногда. Нужно всего лишь потянуть на себя дверь». «Да, я уже понял», — нахмурившись ответил я. «Принести вам что-нибудь?», — улыбнулась она своей идеальной искусственной улыбкой. «Стакан воды. Место 25F», — пробормотал я, и побрел вдоль рядов скучающих пассажиров к своему креслу.

Еще я не любил вставать во время полета потому, что каждый раз, если ты сидишь не у прохода, необходимо было поднимать всех людей в ряду со своих мест. Кто-то из них может пить горячий чай, другие — разложить на откидном столике ноутбук, третьи же вообще могут крепко спать. Но, так уж повелось, что все безропотно встают столько раз, сколько нужно и никто не жалуется. Такая вот полетная толерантность.

Пока я боролся с щеколдой в уборной, мой сосед с дорогими наручными часами успел заснуть. Пришлось легонько толкнуть его по плечу, чтобы тот очнулся от тревожной дремы. «Прилетели уже?» — спросил тот, приоткрыв один глаз. «Да какое там. Все еще кружим над полями», — отозвался я. «Да уж. Не задалось утро», — пробормотал тот, вставая. «Опоздал уже на две встречи. Зато хоть высплюсь», — подмигнул мне сосед, поравнявшись со мной. «Ты бы тоже закрыл глаза хоть ненадолго. А то больно бледный. Все равно раньше не прилетим. От нас уже ничего не зависит. Остается только смириться». «И то верно», — слегка ухмыльнувшись сказал я, пробираясь к своему месту возле окна. Надо действительно попробовать уснуть. Глядишь, и время быстрее пройдет.

Устроившись поудобнее, насколько это было возможно в этом жестком кресле, я склонил голову на бок и посмотрел в окно. Туман по-прежнему не хотел отступать, а внизу уже в который раз пролетали одни и те же деревья.
Закрыв глаза и сосчитав с десяти до одного, я попытался освободить свой разум от каких-бы то ни было мыслей и, с каждым новым выдохом, словно набрасывал еще одно темное покрывало на веки, погружаясь все в большую темноту.
Мне снится, что я сижу на сыром полу, подстелив под себя какую-то захудалую половицу, опершись спиной на покрытую мхом и плесенью стену с крупной каменной кладкой. Плесень там отнюдь не благородная. Совсем не та, что бывает на вековых помпезных надгробиях богачей, которые даже спустя много лет, представляют собой скорее произведения искусства, чем могильную плиту. Слабый свет проникает через решетки в окно над моей головой, но едва достает даже до середины моей высокой цилиндрообразной камеры.

Вдалеке слышится едва заметный гул. Вверх по моему позвоночнику пробегает холодок и останавливается возле самой макушки. Я пытаюсь стряхнуть его с себя, помотав головой из стороны в сторону, но все тщетно. Лопатками я чувствую, как каменная кладка за моей спиной начинает вибрировать. В слабом свете видно, как частички пыли начинают хаотично летать из стороны в сторону, словно в попытках спастись от неумолимо надвигающегося бедствия. Гул начинает нарастать.

Разбросанные по полу неровные камни, по всей видимости, являющиеся когда-то частью каменной кладки, начинают слегка подскакивать и перемещаться по всей плоской поверхности камеры. Меня и самого начинает изрядно потряхивать. Откуда-то сверху прилетает крупный кусок камня. Я едва успеваю увернуться и вжимаюсь в стену, чтобы не дать ему размозжить мою голову. Присмотревшись к камню я вижу, что на нем что-то нацарапано. С трудом перевернув его таким образом, чтобы свет попадал на надпись, я вижу неровными буквами выведенное на нем слово. Неуверенность. Не успел я удивиться, как «Бах!» — и рядом со мной падает еще один булыжник. На этот раз на нем выгравировано слово «Сомнения». Грохот. Еще один камень летит сверху. На этот раз — «Тревога». За ним следующий. Лень.

Да что тут, черт возьми, вообще происходит?! Я поднимаю голову наверх и вижу, что свет теперь проникает не только сквозь решетку. В плотной каменной кладке образовалось какое-то подобие дыры. «Наверное, оттуда и падают все эти странные камни», — проносится у меня в голове.

Пространство, в котором я находился, начинает трясти еще сильнее. Непонятный гул становится настолько громким, что заполняет собой все пространство вокруг, не давая ни единого шанса хоть как-то укрыться от него. Под ноги мне продолжают падать камни со странными надписями. Их становится так много, что они покрывают собой всю плоскость камеры и я вынужден опираться босыми ногами на них, чтобы продолжить стоять ровно. Подошвы неприятно покалывает. При каждом моем неловком движении в них словно врезаются сотни иголок. Но я продолжаю держаться на этой растущей груде камней, хватаясь руками за стены, чтобы не потерять равновесие.

Дыра наверху, из которой проникает яркий свет, освещающий испещренные словами камни, становится все больше. Желай я закричать и позвать кого-то на помощь — все было бы тщетно. Тряска и грохот вокруг не прекращались ни на секунду. В этот момент меня осенило: чтобы выбраться из этой мерзкой сырой тюрьмы мне нужно всего-то вскарабкаться наверх по этим камням с надписями, подозрительно напоминающими мои собственные страхи. С каждым новым слоем, что оказывался у меня под ногами, я становился все ближе к свету. Стены рушились прямо на глазах, позволяя мне карабкаться все выше и выше, оставляя «Неуверенность» и «Сомнения» позади. Подошвы продолжало невыносимо покалывать, но я терпел, стиснув зубы, потому что знал, что уже скоро я почувствую на своей щеке теплые солнечные лучи и весь этот кошмар останется позади. Сколько я продолжал взбираться по груде камней — не знаю. Время в этом месте явно текло по-другому. Может пять минут, а может, и вечность. Яркий свет так неожиданно хлынул мне в лицо, что я невольно зажмурился. Тряска резко прекратилась, и где-то вдалеке я услышал громкий сигнал.

Я открыл глаза. Голова моя покоилась на плече, а в иллюминатор светило яркое утреннее солнце. Затекшие ноги покалывало. Я слегка поерзал в кресле, чтобы размять затекшие части тела. Звук, который я слышал сквозь сон, оказался оповещением о том, что всем пассажирам самолета необходимо пристегнуть ремни. Прищурившись, я выглянул в иллюминатор. Дома и деревья внизу казались уже не такими крошечными, как раньше. Мы заходили на посадку. Тумана внизу как ни бывало.